Медицина в тюрьмах

С праздником, лепилы!

“Осужденные всегда поздравляют с 23 февраля, Новым годом, женщин — с 8 марта, да со всеми праздниками. И с нашим профессиональным, конечно”, — рассказал начальник филиала туберкулезной больницы №1 ФКУЗ МСЧ-33 ФСИН России Алексей Афанасьев.

“Но мы ничего не можем позволить себе от них принять. Это нигде не прописано, но мы сами понимаем, что дистанцию определенную надо держать. Я ничего не возьму от осужденного”, — добавила врач-невролог здравпункта филиала туберкулезной больницы №1 ФКУЗ МСЧ-33 ФСИН России Оксана Колотушкина.

“Мы не только люди в белых халатах, мы носим погоны. Соблюдаем правила и этику медицинскую, и у нас есть правила поведения сотрудника ФСИН”, — пояснила заместитель начальника ФКУЗ МСЧ-33 ФСИН России врач Наталья Кошокина.

По ее словам, эта дистанция соблюдалась во все времена, и ее нельзя ни сокращать, ни удлинять. “Удлинишь дистанцию — уйдешь от профессии, от человека. Сократишь — нарушишь границу, на которой и строится уважение. Вот в этом, пожалуй, помимо ежедневного прохода через контрольно-пропускной пункт, основное отличие от врачей на воле”, — добавила Кошокина.

В тюремном жаргоне врача называют «лепила», однако обычно заключенные не позволяют себе называть так медработника в лицо и обращаются к нему по отчеству.

“Меня называют Алексеич. С тех пор, как пришел сюда, так и называют”, — врач-терапевт (с более чем 50-летним стажем) здравпункта филиала туберкулезной больницы №1 ФКУЗ МСЧ-33 ФСИН России Роберт Алексеевич Опарин.

Не пионерский лагерь

На первый взгляд, коридоры больницы в колонии ничем не отличаются от медучреждений на воле — тот же запах чистоты и лекарств, та же каталка для транспортировки лежачих больных.

Но решетки, частота которых усиливается в зависимости от опасности преступника, на дверях палат нивелируют все сходства.

В процедурных кабинетах тоже решетки — отсекающие, со специальными отверстиями для проведения инъекций внутривенно и внутримышечно, а во время процедур рядом дежурит инспектор.

“Да, здесь не пионерский лагерь. Это точно, — отметила Кошокина. — Да, не все у нас могут работать. Многие врачи отказываются сюда идти, потому что не могут себе представить, что нужно осматривать, трогать человека, совершившего преступление, “а вдруг он что-то со мной сделает”. Этот страх нужно уметь преодолеть. Помогает уверенность в своей безопасности. Потому что мы сами ее соблюдаем”.

Женщинам без сопровождения запрещено передвигаться по коридорам больницы и колонии. Даже в случае экстренной ситуации, они обязаны дождаться инспектора или врача-мужчину. Если медсестре нужно пройти из процедурной до поста, она сделает это только тогда, когда осужденные, пришедшие на уколы, уйдут из коридора, чтобы не провоцировать потенциально опасную ситуацию.

В арестантской среде выражение какого-то негатива, отрицательных действий в отношении медицинских работников не приветствуется. Потому что единственные люди в местах лишения свободы, кто может спасти им жизнь. Человек, допустивший такое отношение, будет перед своими бледно выглядеть, рассказывает врач.

  Каждый врач – психолог

“Они все психологи. Даже при первичном осмотре доктором осужденный сразу оценивает ситуацию, что можно позволить себе, чего нельзя. Те, для кого новый срок — привычное дело, уже прошли разные СИЗО, разные колонии, общались во время отсидки с разными людьми, многому научились, в том числе и азам психологии”, — пояснил Афанасьев.

Врач добавил, что если в больнице появился новый медработник, то его ждёт «проверка по полной программе. Когда доктор только приходит на новое место работы, ему устраивают “смотрины”.

К нему осужденные массово начинают ходить на прием, часто с надуманными жалобами, чтобы “прощупать” человека.

И это паломничество будет продолжаться, пока осужденные не сформируют полное представление об этом враче.

Распознать симулянта

В тюрьме заключённые применяют все свои знания и актёрские способности, чтобы получить заветный больничный.

“Вот заходит больной. И по тому, как он заходит, ты уже начинаешь собирать информацию. Смотрим, как он себя ведет, как разговаривает, на что жалуется… Четкое знание клиники заболевания всегда выручает.

Когда идет расхождение описания симптомов осужденным — одна жалоба противоречит другой, уже закрадываются сомнения. То есть он где-то услышал, прочитал и при описании путается.

Уже на этом этапе врач может заподозрить симуляцию”, — рассказала Врач-невролог здравпункта Филиала туберкулезной больницы №1 ФКУЗ МСЧ-33 ФСИН России Оксана Колотушкина.

Начальник больницы Алексей Афанасьев признаётся, что некоторых симулянтов распознать сразу не удаётся, не все себя сразу выдают.

Некоторые же идут на более радикальные меры и сами причиняют себе вред, чтобы попасть на больничную койку. Глотают любые металлические предметы, которые могут им попасться.

“Но есть и затейники. Например, приклеят ложку к спине и идут делать снимок, наивно полагая, что доктор не поймет, находится ли эта ложка в пищеводе или все-таки на спине”, — сообщила Кошокина.

Еще одна категория больных, с которой приходится сталкиваться, это те, кто больны тяжелыми заболеваниями и отказываются от лечения. Причина проста — им выгодно иметь тяжелую форму инвалидности, потому что пока они сидят, им выплачивают пособие по инвалидности.

Врач – единственное спасение

Есть на зоне место и врачебным подвигам. Некоторые выживают только благодаря врачам этой больницы. “У нас был осужденный, которого прозвали за худобу Освенцимом. Он весил килограммов 35 при росте примерно 185 сантиметров.

Принесли его на носилках… Срок наказания ему дали небольшой — полтора или два месяца. Его сфотографировали, как только он поступил в ИК-3 и перед выходом. Это были два разных человека. Он ходить начал”, — рассказал Опарин.

Но помимо таких полукомичных случаев, в практике каждого из врачей в погонах найдутся случаи реального спасения или продления жизни. Порой им приходится сталкиваться с такими редкими заболеваниями, которые лечат не в каждом регионе.

“Болезнь Ормонда. Заболевание тяжелое, приводит к нарушениям всей мочевыделительной системы, переходит в хроническую почечную недостаточность, которая потребует потом проведения гемодиализа. Мы пытались выяснить, кто у нас это лечит. Получили ответ: тот, кто выявил.

Заболевание находится на стыке разных отраслей медицины. В итоге подняли литературу, выработали тактику. Два года уже больного лечим. Есть положительная динамика — вторую почку спасли. Мы вышли на такой уровень, что затормозили болезнь”, — поделился успехами Афанасьев.

Источник: https://medrussia.org/17952-distancija-s-pacientami/

«Тюрьма стерилизует»: как (не) лечат заключенных | ОВД-Инфо

Медицина в тюрьмах

Самое распространенное среди заключенных инфекционное заболевание — туберкулез. Он очень быстро распространяется в таких местах из-за ослабленного иммунитета арестантов и осужденных.

Юрист «Руси Сидящей» Мария Чащилова объяснила ОВД-Инфо, что это, в первую очередь, связано с окружающей средой: камеры обычно сырые и холодные, часто еще и с плесенью.

К тому же заключенных плохо кормят, что тоже сказывается на их сопротивляемости инфекции.

После заражения туберкулез может долго протекать без серьезных симптомов — иногда человек несколько месяцев просто кашляет. Поэтому для выявления болезни на ранней стадии необходимо регулярное обследование.

Лечится туберкулез тяжело и долго. Согласно Большой медицинской энциклопедии (БМЭ), в среднем выздоровление после начала лечения наступает через год. И это при хорошей комплексной терапии, важная часть которой — образ жизни и питание. Если не диагностировать туберкулез вовремя, болезнь может привести к осложнениям и летальному исходу.

На втором месте в списке самых частых болезней — вирус иммунодефицита человека (ВИЧ), в том числе и на последней стадии — СПИД.

ВИЧ можно заразиться, например, при незащищенном сексе или использовании нестерилизованных шприцев, игл и других предметов, которые соприкасаются с кровью.

По мнению Чащиловой, в заключении чаще всего заболевают потребители наркотиков: шприцы стоят дорого, поэтому одну иглу могут делить между собой сразу несколько заключенных.

Распространенность вируса связана и с низким качеством диагностики, а иногда и полным ее отсутствием. При доставлении в СИЗО у арестованного обязаны взять основные анализы — на ВИЧ, сифилис, гепатит.

Через шесть месяцев врачи должны сделать повторные тесты, так как в течение полугода после заражения анализы могут не показать наличие инфекции.

Чащилова утверждает, что часто сотрудники ФСИН проводят только первичное исследование или вообще не проводят ни одного.

Третье место по распространенности занимает цирроз — заболевание, при котором происходит деформация и изменение ткани определенного органа. С течением времени болезнь приводит к нарушению работы каждой системы организма. Некоторые виды заболевания, например, цирроз печени, могут закончиться смертью.

Считается, что в циррозе печени всегда виноват алкоголь. Однако к циррозу может привести неправильное лечение другого заболевания или просто низкое качество жизни. Кроме того, цирроз часто возникает на последней стадии гепатита.

Юрист называет «классической» ситуацией возникновение у заключенного всех трех перечисленных заболеваний сразу.

ОВД-Инфо удалось поговорить с экспертом другой правозащитной организации, занимающейся проблемами заключенных и уголовного правосудия в целом.

Она отмечает, что в основном арестанты и осужденные сталкиваются с менее серьезными, но всё же неприятными заболеваниями. Это, в первую очередь, грипп и ОРВИ.

Практически каждая женщина в СИЗО или колонии сталкивается с гинекологическими проблемами разной степени серьезности. Связано это, в первую очередь, с холодом. Чащиловой известно, что иногда в СИЗО девушек заставляют сидеть на бетонном полу, а в колониях — в мороз идти до бани в одном белье.

Фигурантка дела «Нового величия» Анна Павликова во время перевозки из суда в СИЗО застудила яичники. По словам ее матери Юлии Павликовой, девушку везли в неотапливаемой машине с железной скамьей. Когда Анна попала на осмотр к местному гинекологу, та сказала ей: «Ну, а что? Тюрьма стерилизует».

Гинекологические проблемы появились и у Марии Дубовик — другой обвиняемой по тому же делу. Ее мать Наталья Дубовик рассказала, что у Марии также ухудшилось зрение — за время ареста показатель «минус два» сменился на «минус пять с половиной».

Обеим девушкам уже на воле врачи объяснили, что заболевания связаны не только с условиями содержания, но и с перенесенным стрессом. Ане даже диагностировали синдром раздраженного кишечника — заболевание, связанное в основном с эмоциональным напряжением и некачественным питанием.

Известно, что сильный и продолжительный стресс нарушает работу почти всех систем организма, а также снижает иммунитет, то есть повышает вероятность заражения любым инфекционным заболеванием.

Кого могут оставить на воле

Существуют перечни заболеваний, с которыми подозреваемого или обвиняемого могут не поместить в СИЗО, а осужденного — отпустить из колонии. Эти два списка примерно похожи, хотя тот, который касается колонии, насчитывает больше пунктов. Нормы, которая обязывает суды отпускать тяжело больных людей, не существует. Закон оставляет это решение на усмотрение судьи.

В обоих документах речь идет о заболеваниях, которые уже находятся в терминальной стадии или близкой к ней. Например, о том же туберкулезе или ВИЧ, хотя на поздних стадиях они не всегда поддаются лечению даже на воле. То есть человека отпускают на свободу, только когда болезнь с большой вероятностью закончится смертью.

Закон называет не так много конкретных диагнозов. Чаще он просто отмечает, что людей с «тяжелой формой заболевания» той или иной системы организма стоит оставить на воле, если им требуется специфическое лечение, которое нельзя получить в месте отбывания наказания или ареста. Речь может идти, например, об операции, химиотерапии или лучевой терапии.

Правозащитники отмечают, что иногда суд выносит решения не в пользу больного. Мария Чащилова рассказала о наркопотребительнице, которую приговорили к пяти с половиной годам лишения свободы, несмотря на крайне тяжелую форму ВИЧ. Произошло это просто из-за ошибки следствия, которое не отправило запрос наркологу и не провело медосвидетельствование.

Сотрудница второй правозащитной организации одной из главных проблем называет зависимость судей от правоохранителей. Кроме того, медицинская комиссия, обследующая больного, находится под влиянием других сотрудников ФСИН. Поэтому власти могут оказывать давление как на судей, так и на врачей.

По словам эксперта, иногда судья может оставить больного в заключении даже из лучших побуждений. К примеру, на свободе его может уже никто не ждать, и тогда позаботиться о тяжело больном человеке будет некому.

Как лечат заключенных

Проблемы с получением медицинской помощи начинаются уже на стадии попыток обратиться к врачу. Принято считать, что в СИЗО условия пребывания гораздо жестче, чем в колонии. Однако с медицинской помощью всё обстоит ровно наоборот.

В СИЗО руководство раз в неделю обходит камеры, и во время этого посещения арестант может передать заявление на получение медпомощи. Чащилова отмечает: «Не всегда проблема решается с первого раза. Но если долбать заявлениями, то не исключено, что помогут».

В колонии дела обстоят сложнее, объясняет юрист: «Если ты заболел, то идешь в медсанчасть, стоишь очередь. Чаще всего большую, иногда на морозе. Попадая к врачу, сталкиваешься с отсутствием специалистов, оборудования и препаратов.

Если сильно плохо и стоять не можешь, попадаешь в лечебно-исправительное учреждение, и тут остро встает вопрос размещения. Могут госпитализировать в одну палату с осужденными с открытой формой туберкулеза, например.

И вопрос гигиены: еду приносят в посуде, из которой ели люди с открытой формой туберкулеза, и уверенности в ее чистоте нет».

Если есть необходимость в стационарном лечении, арестантов обычно помещают в больницу при СИЗО, осужденных — в медсанчасть колонии или ЛИУ (лечебно-исправительное учреждение). В гражданские больницы, отмечает Чащилова, людей госпитализируют только в исключительных случаях — например, при получении травмы.

По словам юриста Правозащитного центра «Мемориал» Константина Бойкова, работавшего раньше врачом, многие арестанты и осужденные специально наносят себе серьезные повреждения, чтобы получить медицинскую помощь: прямая угроза жизни — показание для немедленной госпитализации.

В беседе с ОВД-Инфо он перечислил несколько способов самоповреждения, доступных заключенным: режут руки, глотают иголки, выпивают слишком много таблеток аспирина, чтобы вызвать внутреннее кровотечение. По опыту Бойкова, такие попытки нередко заканчиваются несчастными случаями: «Вот человек режет себе руки. Если он маленький порез сделает, то его просто перебинтуют и никуда не положат.

А если сделает глубокий, то неизвестно, сколько крови вытечет, это очень сложно рассчитать. Иногда не спасают».

В местных больницах подозреваемые, обвиняемые и осужденные сталкиваются с рядом проблем. Первая — отсутствие необходимых препаратов и оборудования. Наталья Дубовик отмечает, ее дочери в изоляторе давали обычные обезболивающие, чтобы на время убрать симптомы болезни, однако никто не работал с источником боли.

Правозащитники рассказывают, что ВИЧ-положительным, к примеру, нужны дорогие тесты и другие комплексные исследования, которые невозможно провести в СИЗО, колонии или ЛИУ. А инсулинозависимым диабетикам местные врачи могут просто не достать подходящего или привычного инсулина.

Вторая проблема — нехватка хороших специалистов. Юлия Павликова рассказала, как в СИЗО ее дочери пришлось объяснять врачу, где находятся почки. Позже, по ее словам, выяснилось, что местный врач раньше работал ветеринаром.

Константин Бойков считает, что ФСИН нуждается в дополнительном финансировании и расширении штата специалистов.

Сейчас, по его словам, даже если в учреждении работает хороший врач, у него просто не хватает времени на тщательное обследование и лечение всех больных.

По мнению сотрудницы организации, специализирующейся на проблемах уголовного правосудия, проблемы здравоохранения ФСИН не стоит отделять от плачевной ситуации во всей российской медицине.

Закупка дешевых неэффективных лекарств, снижение уровня образования врачей, отсутствие общероссийского списка устаревших медикаментов, комплексных обследований, обязательной вакцинации — эти аспекты сказываются не только на заключенных, но и на остальной части населения.

Эксперт считает, что было бы правильным оставить в ведении ФСИН только первичную медпомощь и уход за умирающими людьми, а всё остальное передать гражданской медицине и решать проблемы на глобальном уровне.

Как (не) лечат политзаключенных

Даже самые лучшие врачи находятся в прямой зависимости от руководства учреждения. Поэтому иногда происходит так, что арестантам и осужденным нарочно не оказывают медицинской помощи. В политических делах такие ситуации — не редкость.

У фигуранта дела «Сети» Армана Сагынбаева еще до ареста диагностировали серьезное хроническое заболевание — ему нужно принимать определенные препараты, просто чтобы не умереть.

Его мать рассказывала, как следователь уговаривал ее дать интервью НТВ, в случае отказа угрожая ограничить юноше доступ к лекарствам. Женщина поговорила с журналистами, однако позже Сагынбаеву на какое-то время всё же перестали выдавать препараты.

Сотрудники СИЗО заявляли, что «не могут найти» выписанное ему назначение.

Бывает так, что человек получает травму или заболевает в результате действий сотрудников ФСИН. Например, когда его избивают или пытают. В таких случаях, по словам Чащиловой, шансы на оказание медпомощи есть, только если потерпевший получил переломы или другие ярко выраженные травмы.

Но иногда даже этого недостаточно. Однажды юрист работала с делом, в котором у мужчины после регулярных избиений разорвалась почка. Его доставили в медсанчасть только через сутки, когда он уже стал систематически терять сознание.

Осужденный правозащитник Сергей Мохнаткин рассказывал, что не смог получить медицинскую помощь после того, как его избили сотрудники колонии. Сначала его отказались принимать в медсанчасти, затем всё же этапировали в больницу ФСИН, но не сделали МРТ и не выполнили другие назначения врачей. Мохнаткин утверждал, что из больницы его выписали в таком состоянии, что он не все помнил от боли.

У фигуранта дела «Сети» Дмитрия Пчелинцева и обвиняемого по делу «Крымских диверсантов» Евгения Панова в СИЗО появились проблемы с зубами.

Оба утверждают, что зубы сломались после пыток электрическим током.

И оба не получили медицинской помощи: Пчелинцев рассказывал, что медицинские осмотры в изоляторе проводятся формально, а мать Панова вообще говорила об отсутствии в СИЗО врачей и лекарств.

Как умирают заключенные

В феврале замдиректора ФСИН Валерий Максименко заявил, что в СИЗО и колониях появятся паллиативные палаты для смертельно больных. Речь идет о специальных помещениях, в которых врачи уже не будут лечить саму болезнь, а будут только подавлять ее симптомы, снимать боль и ухаживать за умирающим.

Сейчас на терминальной стадии болезни человека могут отпустить, но для этого учреждению нужно отправить документы в суд и дождаться его разрешения. Максименко признал, что арестанты и осужденные часто умирают еще до окончания этой процедуры. По словам чиновника, в 2018 году вернуться домой не успели 732 человека.

Однако сотрудница правозащитной организации, занимающейся проблемами уголовного правосудия, считает, что количество судебных решений в пользу заключенных хоть и медленно, но растет. По ее мнению, это происходит, во-первых, благодаря огромному количество жалоб в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ).

Во-вторых, благодаря рекомендациям Комитета против пыток Совета Европы — теперь у ФСИН есть установка снижать количество смертей в местах лишения свободы. Делать это можно либо с помощью качественного лечения заключенных, либо освобождая смертельно больных до их гибели.

Второй способ пока что остается для ФСИН более доступным.

В течение 2019 года ФСИН планирует создать палаты, в которые людей будут переводить, пока они ждут решения суда. Первая хосписная палата уже появилась в краевой туберкулезной больнице Красноярска, которая находится под ведомством ФСИН. Однако во всех остальных регионах лечебно-исправительные учреждения так и остаются последними палатами смертельно больных.

Источник: https://ovdinfo.org/articles/2019/05/28/tyurma-sterilizuet-kak-ne-lechat-zaklyuchennyh

Все, что следует знать о тюремной медицине в России

Медицина в тюрьмах

ФСИН отчитывается о сокращении смертности в колониях и СИЗО, однако среди европейских стран Россия лидирует по этому показателю, а суды освобождают лишь каждого пятого тяжело больного осужденного.

«Медиазона» рассказывает о состоянии медицины в местах лишения свободы на примере женщины, которую лечили от рака четвертой стадии мазью, мужчины с циррозом, который получал лекарства от простуды, и юноши, умершего от истощения в тюремной больнице.

Согласно докладу Совета Европы, в 2013 году Россия стала лидером по числу смертей осужденных среди европейских стран: на каждую тысячу осужденных приходилось шесть смертей. За 2013 год в российских исправительных учреждениях скончались 4200 заключенных.

В 2016 году генпрокурор Юрий Чайка отмечал высокую смертность в колониях и СИЗО (за 2015 год умерли 3977 осужденных).

«Причем 87% лиц умерло от различных заболеваний, в том числе по причине слабой медицинской базы, медленного обновления оборудования, отсутствия некоторых видов медуслуг, — сетовал генпрокурор.

— Особенно остро встал вопрос поддержания жизни заключенных с ВИЧ-инфекцией. Сейчас в изоляции с таким вирусом находится более 62 тысяч человек».

В конце марта замначальника ФСИН Ирина Ларионова отчиталась, что за 2016 год смертность заключенных в целом снизилась на 10%, а смертности от заболеваний – на 12%.

Случаев смерти от туберкулеза стало на 54% меньше, от ВИЧ-инфекции на 7%, от онкологических заболеваний на 13,4%, а от сердечно-сосудистых заболеваний на 2,3%.

По словам председателя управления организации медико-санитарного обеспечения ФСИН Юлии Антоновой, в прошлом году в учреждениях ведомства умерли 3488 человек.

Руководитель правозащитной организации «Зона права» Сергей Петряков в докладе «Тюремная медицина в России» от ноября 2016 года отмечал, что, несмотря на законодательство, позволяющее освобождать тяжело больных заключенных, судьи часто отказывают в этом, поскольку, по их мнению, осужденный «не встал на путь исправления».

По данным правозащитника, в 2013 году суды удовлетворили 1589 ходатайств осужденных об освобождении по болезни, то есть 26,5% от всех поданных ходатайств; в 2014 году — 1407, то есть 22,1%, а в 2015 году — 1477, то есть 21,8%.

«Очевидно, что система оказания медицинской̆ помощи в учреждениях ФСИН “дышит на ладан” (дело не только в недостаточности финансирования из федерального бюджета, хотя это, пожалуй̆, главная причина) и уже давно требует кардинального реформирования.

Важным элементом такой̆ реформы должна стать фактическая, а не декларируемая, независимость медицинского персонала от начальников тюремного ведомства, причем всех, а не только непосредственных руководителей̆ исправительных учреждений», — подчеркивал Петряков.

Пока же медики в колониях и СИЗО вынужденно руководствуются «интересами службы», а не пациентов, отмечалось в докладе.

Рак или мастит

В мае 2015 года Светлана Дианова (имя заключенной изменено по просьбе родственников) обратилась к врачам мурманского СИЗО-2 с жалобой на уплотнение в груди.

Врач диагностировал у женщины мастит (воспаление ткани молочной железы), а в качестве лечения назначил мазь.

После приговора Дианову перевели в ИК-2 Ленинградской области, где она постоянно жаловалась на сильные боли, но врачи оказывали ей только симптоматическое лечение обезболивающими, рассказывает адвокат Виталий Черкасов.

Только в сентябре ее перевели в тюремную больницу имени Гааза. Там врачи нашли у Диановой рак. Онколог настаивал на операции и паллиативной химиотерапии, рассчитывая если не спасти заключенную, то хотя бы продлить ей жизнь. Однако в больнице ФСИН оказать ей необходимую помощь не могли из-за отсутствия лицензии.

«В больнице даже нет онкологического отделения», — замечает адвокат Черкасов, сотрудничающий с «Зоной права».

В марте 2016 года 37-летняя Дианова, у которой к тому времени уже был рак четвертой, неоперабельной степени, подала ходатайство о досрочном освобождении в связи с тяжелой болезнью. Но Смольнинский районный суд Петербурга ей отказал.

«Врачи были полностью на стране Диановой. Они довольно-таки активно указывали на факты, свидетельствующие о наличии заболевания, представляющего опасность не только для здоровья, но и для жизни. Однако суд не принял во внимание доводы врачей и защиты», — вспоминает Черкасов.

Правозащитники обратились в ЕСПЧ, и 18 мая Петербургский городской суд отменил решение первой инстанции. Светлана Дианова смогла вернуться домой в Мурманск. 16 июля она скончалась от раковой интоксикации в городской больнице.

В январе этого года правозащитники добились возбуждения уголовного дела о причинении Диановой смерти по неосторожности в связи с ненадлежащим исполнением врачами ФСИН своих профессиональных обязанностей (часть 2 статьи 109 УК). Следствие полагает, что тюремные медики должны были направить заключенную на лечение в специализированном учреждении, а их бездействие привело к развитию метастазов в кости, яичники и матку.

«По нашим данным, впервые в северной столице следователи возбудили уголовное дело в отношении тюремных врачей в связи с некачественным оказанием помощи, приведшем к летальному исходу», — говорил об этом решении Черкасов, который работает более чем над десятью делами о неоказании необходимой медпомощи тяжелобольным заключенным. Освободить пока удалось только четырех.

Цирроз или ОРВИ

Днем 16 ноября 2016 года в лечебно-исправительном учреждении № 10 в Новосибирской области умер 40-летний Роман Дроздов. Согласно выписке из протокола вскрытия, причиной смерти стал цирроз печени. В ЛИУ-10 Дроздова перевели ночь с 15 на 16 ноября из СИЗО; фельдшер изолятора Рябцева утверждала, что за день до смерти заключенный жаловался только на кашель и высокую температуру.

Вдова осужденного Вероника Дроздова настаивает на том, что циррозом печени муж никогда не страдал. 9 января 2017 года она подала заявление в СК, но следователь по фамилии Кот в действиях врачей состава преступления не нашел.

Еще до ареста, в феврале 2016 года, в областной клинической больнице Дроздову поставили диагноз «варикозное расширение вен пищевода 2-3 стадии, железодефицитная анемия, фиброз печени, гепатит». Вдова рассказывает, что врачи рекомендовали ему делать операцию — поставить скобу на вену.

Однако до ареста в сентябре Дроздов прооперироваться не успел, а после этого в СИЗО он два месяца не получал необходимой медицинской помощи, рассказывает Вероника.

По ее словам, во время следствия адвокат неоднократно просил суд изменить мужу меру пресечения на домашний арест: обвиняемому требовалась операция и наблюдение врачей, а условия содержания в СИЗО привели к ухудшению состояния. Судья раз за разом оставлял его ходатайства без удовлетворения.

14 ноября 2016 года у Дроздова началось кровотечение из прямой кишки. Дежурный врач не отреагировал на вызов и пришел только на следующий день, после того, как арестанта вырвало кровью, рассказывает его вдова; фельдшер осмотрела больного только через окошко в закрытой двери камеры.

Позже на допросе в СК фельдшер Рябцева расскажет, что 14 ноября заявлений от Дроздова на прием не поступало, а в первой половине следующего дня он жаловался только на простуду. Она поставила Дроздову градусник: температура повысилась до 38 градусов.

Но жалоб на боли в брюшной полости фельдшер не помнит. Через полчаса температура снизилась, артериальное давление оставалось в норме, утверждает Рябцева; перед уходом она дала арестованному препараты для лечения ОРВИ.

Вдова Дроздова настаивает на том, что никаких лекарств ему не давали.

Вечером арестанту стало хуже: его снова начало рвать кровью, он потерял сознание от боли. После этого Дроздова увезли на скорой помощи в ЛИУ-10 с подозрением на внутреннее кровотечение. На следующий день он умер, по мнению жены — от разрыва вены: кровь залила весь желудок.

Пытки или халатность

В феврале 2017 года СК возбудил дело по части 2 статьи 109 УК (причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения профессиональных обязанностей) после смерти в курганской колонии 24-летнего Руслана Сайфутдинова — бывшего студента Тюменской медицинской академии, осужденного на три года по обвинению в участии в вооруженном конфликте в Сирии. По словамматери погибшего Руфии Сайфутдиновой, ее сын не участвовал в боевых действиях, а оказывал медпомощь пострадавшим в военном конфликте.

7 января 2017 года — всего за 11 дней до освобождения — Сайфутдинов умер от истощения в палате интенсивной терапии курганского ЛИУ-3. По версии следствия, заключенный, у которого диагностировали хронический эрозивный гастрит и хронический дуоденит, погиб из-за неоказания своевременной медицинской помощи.

Мать погибшего утверждает, что до заключения у ее сына не было серьезных проблем со здоровьем: «Перенесенный насморк или близорукость — это не те болезни, от которых люди умирают в 24 года». Во ФСИН поспешили сообщить, что при вскрытии на теле Сайфутдинова не обнаружили телесных повреждений: его смерть обусловлена объективным состоянием здоровья.

По словам Руфии Сайфутдиновой, с ноября 2016 года неизвестные сотрудники колонии неоднократно угрожали ее сыну, поскольку «такие люди государству не нужны».

Руслан рассказывал ей, что его пытали: возможно, из-за пыток пострадали органы пищеварения, и организм перестал усваивать пищу, предполагает мать.

За несколько недель до конца года молодого человека начало рвать после каждого приема пищи; Сайфутдинова перевели в ЛИУ-3, но на праздники вернули обратно в отряд курганской ИК-1, где его состояние быстро ухудшилось.

«После каждого вмешательства врачей становилось хуже, вплоть до того, что последний месяц он просто пытался дожить. Он был абсолютно уверен, что как только он доберется до гражданских врачей, они ему моментально помогут», — рассказала мать погибшего.

По ее словам, Руслан неоднократно говорил администрации колонии о проблемах со здоровьем: «С начала лета он постоянно доводил жалобы на состояния до сведения начальства, писал заявления.

Начальник отряда, колонии, все они были в курсе».

Начальник пресс-службы курганского управления ФСИН Руслан Бурсин утверждает, что Сайфутдинова неоднократно вывозили на обследование в больницы Кургана, но врачи говорили, что он не нуждается в помощи.

4 января сокамерники Сайфутдинова рассказали его матери, что Руслан находится в тяжелом состоянии; в этот же день она обратилась в ОНК по Курганской области. На следующий день от истощения Сайфутдинов уже не мог говорить.

5 января член ОНК Людмила Исакаева обратилась к председателю Юрию Стрелкову с просьбой немедленно поехать в ИК-1, но тот отказался. На следующий день правозащитники договорились с адвокатом, что он навестит Сайфутдинова.

Адвоката не пустили в колонию под предлогом того, что в праздники некому оформить пропуск. Вечером того же дня Сайфутдинова привезли на обследование в Курган. Вскоре в городскую больницу приехали правозащитники Габдулла и Светлана Исакаевы.

По словам последней, Сайфутдинов выглядел, как «скелет, обтянутый кожей».

После компьютерной томографии врачи снова сказали, что в госпитализации нет срочной необходимости. По словам Исакаевой, медики установили у Сайфутдинова истощение второй степени, причиной которого якобы бы психологический настрой заключенного, а не патология внутренних органов; то же самое говорили и врачи в колонии.

«Они заявили, что, дескать, Руслан, не принимая пищу, сам довел себя до истощения второй степени, сам так себя настроил», — говорит Габдулла Исакаев.

В ЛИУ-3, куда увезли заключенного, ему поставили капельницу с глюкозой. Через два дня Руслан Сайфутдинов умер.

Ознакомившись с документами, наблюдатели пришли к выводу, что врачи ФСИН делали «все, что им положено», говорил председатель курганской ОНК Юрий Стрелков. Представляющий интересы семьи погибшего адвокат Андрей Лепехин, сотрудничающий с «Зоной права», отмечает, что с выводами торопиться не стоит: следствие все еще ждет результатов экспертизы, необходимой для оценки действий врачей.

При этом в ИК-1 через месяц после смерти заключенного прокуроры привлекли к дисциплинарной ответственности троих надзирателей, а в адрес начальника колонии вынесли представление. В областной прокуратуре заключили, что администрация не соблюдает требования закона «в части постоянного надзора за осужденными, охраны их здоровья».

Источник: https://obzor.press/russian/49672

В 2014 году Россия находилась в лидерах среди европейских стран по показателям смертности в тюрьмах – такие данные предоставил в своем докладе Совет Европы. С 2015 года Федеральная служба исполнения наказаний (ФСИН) перестала делиться статистикой в открытых источниках.

Однако Русская служба Радио Свобода изучила представление Генеральной прокуратуры относительно медицинского обеспечения в пенитенциарной системе, вынесенное в конце июля директору ФСИН Геннадию Корниенко.

Документ журналистам передал основатель проекта “Гулагу.нет” Владимир Осечкин. В нем говорится о полутора тысячах нарушений, обнаруженных при проверке 47 регионов России.

Это не слишком много для полумиллиона заключенных российских колоний и тюрем, но Осечкин считает, что реальная ситуация значительно хуже.

Вот только некоторые из проблем, описанные российскими прокурорами.

ВИЧ-инфицированные заключенные лишены возможности вовремя получать антиретровирусную терапию

По российским протоколам, которые использует ФСИН, лечение начинается только тогда, когда количество отвечающих за иммунитет клеток снижается вдвое и больше. На практике это означает, что часто пациентов начинают лечить, когда у них уже начинается СПИД. К примеру, в Орловской колонии ИК-2 инфицированных осужденных вообще не исследовали на иммунный статус.

В России 61 тысяча ВИЧ-инфицированных заключенных, при этом треть из них болеет еще и туберкулезом – то, что в колониях называют “турбовичем”.

Почти 8% зараженных туберкулезом в колониях и тюрьмах умирает

Туберкулез – вторая проблема: почти 8% зараженных туберкулезом в колониях и тюрьмах умирает. При этом, говорится в докладе, отмечены случаи, когда больные и здоровые заключенные содержатся вместе в тюремных больницах, а правозащитники утверждают, что такое бывает и в камерах – это так называемое наказание туберкулезом.

Нехватка врачей

Третья проблема медицины в пенитенциарной системе – нехватка врачей. По статистике, ФСИН укомплектована медперсоналом на 87%. Правозащитники говорят, что это не так, а прокуроры обнаружили, что некоторые врачи работают без лицензии или заменяют специалистов другой специальности.

Вот что говорится в публикации Русской службы Радио Свобода:

“В СИЗО-1 Ямало-Ненецкого АО гинеколог поступивших арестанток не осматривал, так что у одной из них обнаружили беременность только через месяц после ареста. Это значит, что заключенная не получала специальной диеты, не наблюдалась у врача, ставя в опасность как свое здоровье, так и жизнь будущего ребенка. В 2018 году в тюрьмах сидели 1269 беременных женщин”.

Тюремные врачи повально не слушают заключенных, игнорируют их жалобы и переводят их в лечебные учреждения, только когда есть опасность, что заключенный умрет в колонии.

Примеры можно найти в рассказах аналитика ФСИН Анны Каретниковой, она описывает жизнь в СИЗО в своем фейсбуке:

“Медик на обходе может быть, но человек умрет все равно через день после обращения к врачу. И этот врач не будет наказан. Неделями в камере может лежать полупарализованный больной, и лишь активная позиция сокамерников заставит медиков перевести его в больницу”.

При этом тюремные врачи в России не являются частью системы Минздрава, а являются сотрудниками Федеральной системы исполнения наказаний и связаны с надзирателями общей служебной системой отношений.

“Врач дает 40 таблеток – и ты должен при нем их выпить”

Автор статьи “Тюрьма-убийца. Прокуратура проверила медицину ФСИН” Сергей Хазов-Кассиа рассказал в эфире программы “Вечер” о том, что происходит с ВИЧ-инфицированными заключенным в колонии и чем их лечение отличается от терапии на воле.

— Часть людей, которые должны получать терапию, не получают ее вообще.

— То есть они умирают от СПИДа в XXI веке?

— Они умирают от СПИДа в XXI веке. Они умирают от туберкулеза в XXI веке. Они умирают от диабета в XXI веке. Они умирают от кучи болезней, от которых мы, люди, которые находятся на свободе, имеем возможность лечиться.

Когда человек поступает в систему ФСИН, он обязательно сдает анализы на ВИЧ, гепатит и прочие заболевания.

А если у него уровень вирусной нагрузки не слишком высок, по мнению медиков, и это протокол, который вроде как используется в России, он не очень хорош, но, по крайней мере, он не убивает людей, если они на воле находятся.

Потому что рано или поздно этот показатель вирусной нагрузки увеличивается и людям все-таки прописывают терапию.

В тюрьме происходит так, что человек из СИЗО после приговора отправляется в колонию, где нет систем, чтобы определить его вирусную нагрузку, и поэтому анализы, которые ему должны делать два раза в год как минимум, ему просто не делают.

Для того чтобы сделать эти анализы, его надо отправить в лечебную колонию, но никто его туда не отправляет. Соответственно, люди не знают, какой у них уровень вирусной нагрузки, не знают, что происходит с их организмом.

И местные медики тоже этого не знают.

Все это длится до того момента, когда человеку видимо не станет плохо, когда он начнет не вставать с постели, не выходить на работу и де-факто умирать от СПИДа. Только тогда его отправляют в лечебно-исправительное учреждение. Но тогда уже слишком поздно назначать терапию, терапия часто неправильная и так далее.

— Много таких фактов зафиксировано, когда люди говорят, что они болеют, а врачи их игнорируют?

— Таких фактов сотни. Если вы спросите любого правозащитника, который работает с системой ФСИН (если только это не член ОНК, Общественной наблюдательной комиссии, который, к сожалению, не всегда выполняет свою работу), то они вам приведут массу примеров, когда люди умирают от СПИДа, потому что не получают терапию.

Разумеется, в тюрьме, в колонии, как и на воле, есть огромное количество людей, которые отказываются от приема терапии, так называемые ВИЧ-диссиденты. Но проблема в том, что терапия назначается неправильно.

Например, в одном из лечебных учреждений Свердловской области пациентам, которые болели ВИЧ и туберкулезом, вместо того чтобы как-то распределять терапию в течение дня, привязывать таблетки к приему пищи и так далее, врач просто приходит, дает 40 таблеток – и ты должен при нем их выпить одноразово и все. Такой прием терапии вызывает огромный побочный эффект.

Пациентам это не нравится: они отказываются от терапии, потому что думают, что это от нее такой эффект. И это правда, но не из-за терапии как таковой, а из-за ее неправильного применения.

Сотрудники лечебных учреждений заставляют их в таком случае писать на бумажке отказ от терапии.

Потом человек умирает, а у лечебно-исправительного учреждения есть отмазка в виде этой подписанной бумажки – отказа от терапии.

Источник: https://www.currenttime.tv/a/russia-prison-medicine-hiv/30121637.html

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.